Шаманко (marta_tellas) wrote in minroud,
Шаманко
marta_tellas
minroud

Про игру по Замку. Прогрузы

Итак, прежде всего, что это за Замок и что в нём творится?
(Предупреждаю, в данных историях описано чуть более позднее время. Мы будем играть 416 год, тогда как там описаны 417 и далее. Однако все действующие лица игры там есть. Важнее почувствовать общую атмосферу этого места. А ситуацию я дам вам лично в руки.)

Итак, номер раз:

http://www.proza.ru/author.html?rinaleya

И два:

Вместо предисловия.

Если каждую историю можно назвать поучительной – то мою, пожалуй, можно. Но не нужно, потому что я не люблю поучительных историй. Да и кто их любит?

Самый почетный пленник

Я родился, к несчастью, наследным принцем. То есть самым почётным пленником королевского замка. В общем, родился в плену у традиций, ревнивых к власти родственников и собственного отца.
Моя тюрьма была просторной, но на меня одного приходилось огромное количество надсмотрщиков и стражи. Я бродил по замку в поисках таких же, как я, но видел только маски вместо лиц... Коварные улыбки, глаза, сверлящие душу, спрятанные под плащами кинжалы. И всё.
Население замка всегда делится на хозяев, рабов и пленников. Так говорил мне мой отец, Граф, когда пытался сделать из меня короля. К сожалению, он был плохим педагогом, а я – не лучшим учеником. Не думаю, что в четыре года я мог усвоить его шахматную политику.
Мой отец был Королём, а значит, хозяином. Хотя многие вне замка звали его Графом. Те, кто королём его признавать не хотели, но в его могуществе не сомневались. Внешне он совершенно не походил на консильванца, он был типичным бильгом: светлые волосы, высокий рост, широкие плечи, от природы светлое и открытое лицо. Но голубые глаза, сужаясь, поблёскивали сталью. Каждое утро он входил в тронный зал широким шагом, высоко держа голову, садился на трон и окидывал взглядом придворных... И я тут же чувствовал, как каждый из них прячет глаза и вздрагивает, когда его касается даже случайный взгляд Короля. Мне-то, в отличие от них, повезло. Я сидел рядом с троном, и отец на меня не смотрел. Кроме того, я не должен был каждый день присутствовать в зале.
Когда я был совсем маленьким, я не обращал особого внимания на то, как придворные превращаются из властных лордов в угодливых слуг, когда мой отец поблизости. Сам я не собирался изменять своим привычкам.
Однажды осенью отец потребовал, чтобы я пришёл на совет консильванских лордов. Я не любил бывать в тронном зале. Там было холодно, а под высокими сводами и в стенных нишах всегда царила тьма. До того я ни разу не бывал на совете, но ничего хорошего не ожидал: множество странных людей, исподтишка наблюдающих за мной, было мне не по душе, а обитатели замков всегда таковы – это, по крайней мере, я усвоил. Но ничего не поделаешь.
Пока я надевал привычное облачение принца, мой воспитатель Ризэльд хмуро смотрел на меня. Он всегда ходил в лохмотьях и обносках, и его лучшей одеждой была вышитая рубашка в духе паржецких крестьян. Должно быть, он вспоминал о том, что когда-то тоже был принцем. Его мать, Дин, убила его отца, чтобы выйти замуж за Графа, а Ризэльда сделала последним слугой в королевском замке. Он был пленником, почти рабом, и выжил только благодаря своей смекалке. Слуги-паржецы кормили и одевали его за то, что он играл им на флейте, а потом хитростью он получил право стать моим воспитателем. С самого рождения я был с ним неразлучен, он заменил мне отца и мать, потому что мою мать изгнали из замка, а вместо отца у меня был Король.
- Мацек, бедный Мацек, - сказал Ризэльд.
- Почему бедный? – спросил я.
- Я вижу, как тебе не хочется туда.
- Но ведь я – будущий король, - вздохнул я. – Ведь ты пойдёшь со мной?
- Конечно пойду, - ответил он тоже со вздохом. – Хотя и мне не очень-то хочется туда.
- Ты можешь не идти.
- Не могу, - покачал головой Ризэльд. – Королевский приказ.
Я, хоть и смутно, но понимал, как относятся консильванцы к бывшему наследнику их страны. Увидеть Ризэльда, благородного и непокорного, пленником в лохмотьях – настоящее развлечение для консильванцев и для Дин.
Я вошёл в тронный зал вслед за отцом, а за мной Ризэльд. Придворные сначала замерли, а потом по залу разнёсся тихий шёпот.
Мой отец сел на трон, а я разместился слева от него на маленьком троне; место справа занимала Дин. Ризэльд встал за моей спиной, как слуга. Я не мог этого стерпеть. Ризэльд был старше и опытнее меня, он сам был принц, да и я привык быть с ним на равных.
- Ризэльд, - сказал я ему, - почему ты не сядешь, как обычно, а я сяду тебе на колени?
- Нет, Мацек, - ответил он, побледнев. Не все придворные слышали это, но некоторые всё-таки слышали, и по залу снова пошла волна шёпота. Но я не боялся их. Ведь Король не смотрел на меня. Он беседовал о чём-то с Дин.
- Тогда я тоже встану, - сказал я и встал, и мой трон остался пустым.
Тут Граф заметил наконец гул в зале и посмотрел на меня.
Если уж консильванцы замерли, не видя его глаз, то каким было выражение его лица!
Дин смотрела на пустой трон и как-то странно улыбалась.
- Мацек, - сказал мой отец спокойным голосом, прищурив недобрые глаза, - ты сейчас уйдёшь отсюда и будешь ждать в комнате. Ты тоже уходи, - кивнул он Ризэльду.
Вместе мы шли по тёмным коридорам, оставив тронный зал. Ризэльд выглядел встревоженным и испуганным.
- Зато мы ушли оттуда, - сказал я.
Он кивнул.
Наша комната была чем-то средним между королевскими покоями и темницей – потому что я был принцем, а Ризэльд пленником. Она была не очень большой и находилась на отшибе, в одной из башен – что вполне нас обоих устраивало.
Почти сразу же, как мы вошли, в комнату прибежала Авэн, моя старшая сестра. Она выглядела испуганной, как и Ризэльд, но я ничего не боялся. Что могло со мной случиться?
Это я понял чуть позже, когда ко мне вошёл сам Граф. Он очень редко бывал в нашей комнате, ведь он относился ко мне скорее как к ученику или союзнику, чем как к сыну. С ним была Дин и стражник-консильванец.
- Ризэльд, - сказал Король, - за то, что случилось в тронном зале, ты будешь наказан.
- За что? – возмутился я. – Ризэльд ни в чём не виноват!
- За то, - злорадно ответила Дин, - что это он научил тебя такому обхождению. В Консильвании, - добавила она, - тебя, Ризэльд, за это вполне могли бы казнить, но здесь тебя просто высекут плетью.
- Тогда уж и меня тоже! – сказал я, чувствуя себя ужасно виноватым. Ризэльда я не видел – он сидел у меня за спиной.
- Тебе я назначу наказание, - возразил отец. Но тут Дин, которую, по всему видать, очень радовал такой поворот событий, подняла брови:
- А почему бы и нет? Пусть будет по-твоему. Принц не должен бросать слов на ветер.
Отец нахмурился и задумался, но потом согласился, и стражник увёл и меня, и Ризэльда в подземелье. Дин, ненавидевшая нас обоих, проводила нас довольной усмешкой, но мой отец был огорчён. Это показалось мне странным. Я видел его разгневанным, задумчивым, грозным, торжествующим, но печальным никогда.
Ризэльд, конечно, был против моего решения и, пока мы шли, просил стражника, чтобы он пощадил меня. Но раб молчал, а мне было всё равно. Я спросил Ризэльда:
- Почему мой отец был таким грустным?
- Потому, - ответил Ризэльд, - что ты на него не похож.
- Я не хочу быть на него похожим, - сказал я.
- Вот потому-то он и был так раздосадован.
Рабы в подземелье сначала испугались меня, не поняв, зачем я пришёл, а узнав суть дела, удивились и зашептались между собой. Им тоже явно не понравился приказ Дин, но всё же им пришлось его исполнить. Я не думал, что будет так больно, спину мне словно изрезали ножами, и я понял, что не смогу сам уйти оттуда. Всё же мне казалось, что я был прав. Ризэльд со вздохом осторожно взял меня на руки и понёс куда-то.
- Мацек, - говорил он, тяжело поднимаясь по ступеням башни, - ты сошёл с ума!
- Ты учил меня! – шёпотом возразил я. – Ты бы на моём месте сделал то же самое, разве нет?
- Но я-то на своём месте! – отрезал Ризэльд.
Тут я понял, что он идёт не в нашу башню, а в какую-то другую, где я раньше не был. Эта часть замка была заброшенной.
Я говорил, что королевский замок в Белогории был не таким старым, как консильванский. Граф построил его в молодости. Но, хотя он и теперь не выглядел старым, ему было куда больше сотни лет – а значит, и замку тоже. Огромное строение оказалось слишком большим, и многие коридоры, залы, лестницы и комнаты пустовали. Когда-то здесь жили три принцессы, мои сёстры, но и это было слишком давно, и они уже умерли или были где-то далеко. Я никогда их не видел. От них остались только платья, лежащие в старых сундуках, покрытых пылью. Я знал лишь их имена – Амеллия, Вероника и Лелель. В этой части замка было пыльно и темно, затянутые серой паутиной цветные окна почти не пропускали света, и я не понимал, зачем Ризэльд несёт меня туда. Но тёмный коридор закончился небольшим залом с огромными окнами. Холодный осенний ветер продувал его насквозь, и пыли здесь, конечно, уже не было. Ризэльд прошёл зал наискосок и открыл маленькую дверь в углу.
Там оказалась комната, довольно просторная и перегороженная ширмами и занавесями. В ней было тихо и светло от белых тканей. Ризэльд уверенно направился за самую широкую занавесь. Что-то прошуршало за ней, словно мышь.
Я увидел большую кровать под балдахином, белую, как и всё в комнате. Среди одеял и подушек не сразу можно было заметить бледное лицо старой женщины, лицо с закрытыми глазами, обрамлённое седыми косами. Старушка спала.
- Вот тебе на! – прошептал Ризэльд. – Она спит!
- Кто это? – спросил я.
- Это твоя бабушка. Здесь все зовут её Аусклеп, но вообще-то её имя Снавэйна. Я думал, ты знаком с ней.
- Нет.
- Урика! – сказал он вдруг. – Не прячься. Это я. Со мной наш брат.
Из-за занавески выглянуло маленькое личико, круглое и почти совсем белое. Длинные светлые волосы девочки отливали перламутром. На вид она была моей ровесницей. Увидев нас, она вздрогнула. Кровь из наших ран капала на пол.
Без слов, одним коротким жестом она предложила Ризэльду сесть на невысокую постель, должно быть, её собственную. Он сел и уложил меня туда же.
- Позови Авэн, - сказал он.
Урика быстро и бесшумно исчезла.
- Кто они такие? – спросил я.
- Пленники вроде нас с тобой, - невесело улыбнулся Ризэльд. – Их темница – весь замок. Аусклеп, мать Короля, давно заперта в четырёх стенах. Теперь, конечно, она стара и слишком слаба, чтобы препятствовать Графу. Урика – моя сестра. И твоя тоже. То есть дочь твоего отца и моей матери.
- Она что, немая? – спросил я.
- Нет, просто неразговорчивая. Мне жаль её. У неё огромные колдовские способности, и Дин пытается сделать из неё ведьму.
- Она не похожа на ведьму.
- И не будет ей. Потому что не хочет.
Ризэльд говорил рассеянно, и я знал, что думает он не об Урике.
- Аусклеп была в своё время искусной целительницей... Но она стареет и, должно быть, скоро умрёт. Урика – её ученица.
Ризэльд замолчал и долго смотрел на меня, потом ласково погладил по голове.
- Ты слишком похож на меня, - вздохнул он. – И я не знаю, правильно ли это.
Я любил Ризэльда больше всех на свете и очень обрадовался, когда он сказал так. Несмотря на боль, мне было почти что хорошо и очень любопытно. Я думал об Урике. Выходит, она принцесса и, возможно, наследница... Нет, невозможно. Потому что наследником трона Консильвании должен быть мужчина, а трона Лесогорья – краснолунец. По всем статьям это был я. А моя сестра – вроде тех принцесс, что были заточены в этом замке, пока не вышли замуж. Вроде Авэн, которой никогда не выбраться отсюда, потому что она выйдет только за Ризэльда. Или нет? Или Урика могущественна настолько, что не будет подчиняться отцу? Ведь другая моя сестра, Али-Вэйн, свободна. Она живёт где хочет и делает что хочет, потому что она сильная колдунья. Но Урика не хочет быть колдуньей; выходит, она обречена на плен в этом замке, как её сёстры... и братья.
Так я размышлял, лёжа с закрытыми глазами, но тут услышал голос Авэн.
- Вы здесь? – тихо сказала она. Кажется, она хотела что-то добавить, но только вздохнула. Я не видел лицо Ризэльда, но знал, что он смотрит на неё, и отчётливо представлял себе этот взгляд.
- Маленький Мацек... – прошептала она, наклонившись надо мной. – До чего же ты неосмотрителен... Надеюсь, это тебя хоть чему-нибудь научит...
Лишь намного позже я понял, почему мой отец отдал такой приказ. Он рассчитывал, что я вспомню о своём праве повелевать рабами. В самом деле, я ведь мог, как принц, приказать им не трогать Ризэльда и самому избежать наказания. Но тогда мне это не пришло в голову.

С тех пор у меня пропала всякая охота появляться в тронном зале. О том, как я буду королём, я задумывался достаточно часто, но приходил к противоречивым выводам. «Почему у отца нет ещё одного сына! - думал я. – Он мог бы хотя бы помогать мне в королевских делах». Я уже понимал, что Ризэльд не сможет мне помочь. Король был Королём, но Консильванией правили всё же консильванцы, и то, что их устраивал отец, вовсе не означало, что их буду устраивать я, да ещё на пару с Ризэльдом. Консильванцем я не был, и мой отец тоже не был. И Ризэльд тоже не походил на хитрых надменных лордов-колдунов.
Король нашёл своё решение. Он взял себе приёмного сына из Консильвании. Какое-то время он воспитывал его сам, не показывая никому при дворе. Потом я увидел его – случайно.
Я, как и Ризэльд, имел обыкновение странствовать по тем уголкам замка, где мне как принцу не следовало находиться: в заброшенных подземельях, в конюшнях, в пристройках для слуг и на кухне, где всем заправляла кухарка Дарьяна. «Всё в жизни пригодится, - говорил обыкновенно Ризэльд, попробовав её стряпню, - может быть, готовить так, как Дарьяна – тоже особый талант и на что-то он тоже кому-то нужен»... Я не был таким философом и потому стряпню Дарьяны не любил. Но на кухне были другие поварихи - паржецки, готовившие еду для слуг и выпекавшие чёрный хлеб. Ризэльд просил, чтобы они, а не Дарьяна готовили для нас. Они соглашались, потому что очень любили Ризэльда, но забирать еду нам приходилось самим. Я очень любил это делать.
Никто из придворных и консильванских лордов не приходил на кухню, и я был очень удивлён, застав там консильванского мальчика, судя по виду – явно благородного происхождения. Он беседовал с Дарьяной.
- Вот как, ты и есть тот самый Зэн? – хитро прищурилась кухарка. – Приёмный сын Короля? И что же ты делаешь здесь?
- Я знакомлюсь с замком, - ответил он, - и его обитателями. Ведь ты главная на кухне, как я понимаю? – Он улыбнулся как настоящий консильванец. На вид ему было лет десять, но консильванские манеры он уже усвоил.
- Да! – ответила Дарьяна. – И не только. Ведь кухарка – главная из слуг. – При этом она подмигнула Зэну. Он загадочно улыбнулся и пошёл дальше, через кухню, в подземелья рабов, по счастью, не заметив меня.
Меня охватило неприятное чувство. Кухня и прочие подобные помещения были для меня и Ризэльда единственным подобием воли, местом, где у стен нет ушей. Но теперь всё менялось. Воспитанник Графа не спешит знакомиться со мной, но тщательно исследует мои владения – не залы и башни, а подземелья и кухню. Вряд ли того, кто так поступает, можно назвать открытым и честным.
Всё это я рассказал Ризэльду, и он задумался.
- Твоё место на троне этот Зэн занять, конечно, не может, - сразу сказал он. – Граф не позволит этого: ты дорог ему как доказательство законности его власти. Да и консильванские законы не разрешают находиться на троне кому-то кроме потомков королевской семьи. Что замышляет сам Зэн – того мы, конечно, не можем знать. Я так понял, он довольно хитёр и сообразителен. Я уже немало слышал о нём. Говорят, он предан Королю... Что ж, пока так, тебе вряд ли что-то грозит.
Может быть, Зэн и не был опасен для меня, но его характер мне не нравился. Как-то раз он зашёл ко мне в комнату, но просто молчал и разглядывал меня, а потом ушёл.

Отец почти перестал видеться со мной, и я, признаться, был не особо огорчён. Большую часть времени я проводил с Ризэльдом и Авэн. Они любили друг друга и хотели пожениться, но отец запретил моей сестре выходить за такого оборванца. У Ризэльда родителей, которые ему могли запретить жениться, не было – ведь Дин от него отреклась – но именно поэтому он и считался безродным оборванцем.
Но Ризэльд всё же родился принцем, и этого у него было не отнять. Слуги и даже воины Графа собирались вокруг него, когда по вечерам он спускался в маленький внутренний дворик или тёмный подземный зал сыграть для них на флейте. Он садился на скамью у стены и начинал играть, глядя на маленький кусочек голубого неба, видневшийся над глухими каменными стенами и насаженный на башенный шпиль, словно флаг. Голос флейты летел прямо туда, в небо, отражаясь от стен. А в душном и тёмном зимнем зале звуки были всё равно такими же ясными и звонкими, они не терялись в темноте. Когда Ризэльд играл особенно хорошо, у меня начинало щемить сердце, а некоторые слуги плакали. Им было очень жаль Ризэльда. «Как можно жить так, не выходя из замка, не видеть солнца и весенней травы, степи и леса!» - говорили они. Иногда то же я слышал и в свой адрес и начал смутно догадываться, что то, что находится снаружи замка, сильно отличается от того, что внутри.
- Что это такое – степь и лес? – спросил я у одной женщины, но она лишь заохала и с жалостью посмотрела на меня:
- Несчастный мальчик!
Я очень смутился и стал ждать, пока Ризэльд соберётся идти в нашу комнату. Но он и не думал уходить. Он стоял у стены, а рядом с ним я увидел Авэн и какую-то паржецкую женщину. Ризэльд разговаривал с ними, но как-то странно – сначала с одной, потом с другой. Я подошёл поближе.
Паржецка в слезах рассказывала что-то моему воспитателю. Должно быть, она работала в замке недавно – её лицо было мне незнакомо. Я стоял совсем близко, но не мог расслышать в её речи слов! Кого-то из нас заколдовали – или её, или меня! Она говорила ясно и чётко, хоть и плакала, но я не мог понять, о чём она говорит!
Ризэльд, впрочем, отнёсся к этому вполне спокойно. Выслушав женщину, он сказал Авэн:
- У неё заболел сын, и она не знает, как его лечить. Она знает, что ты целительница, просит тебя помочь ей.
- Конечно, я ей помогу, - ответила Авэн. – Только ты со мной пойти не сможешь, это ведь за стенами замка. Как же быть?
И тут уже Ризэльд заговорил непонятными звуками. Но женщина понимала его. Она кивнула и что-то ответила так же.
- Ты пойдёшь с ней, - сказал Ризэльд моей сестре, - а там, в деревне, есть лесогорцы, которые знают паржецкий. Она, похоже, недавно из Паржи.
Авэн ушла вслед за женщиной, а я спросил Ризэльда:
- Как это она так говорит? Она что, заколдованная?
Сначала Ризэльд непонимающе смотрел на меня, а потом улыбнулся:
- А, ты об этом! Тебе разве не доводилось раньше слышать паржецкого языка? Или хотя бы консильванского?
Я молчал, и он продолжил:
- Люди, которые живут в других местах, придумали другие слова для того, что мы называем так или иначе... Нам кажется, что это похоже на «кильп» - сказал он, показав на первую звезду в сиреневом небе, - а паржецы считают, что для этого подходит слово «зэрс». Так получаются разные наречия... Когда они подбирали названия для всего на свете, они думали не так, как мы.
- Почему же они не посоветовались с нами? – спросил я.
- О, Мацек, это же было так давно! Когда много веков назад паржецкая мать пела своему младенцу напев без слов, другим был и ритм, и строй этой песни, и ветер, что учил её петь... А тот, кто слушал её, когда вырос, напевал привычную мелодию, которая нам показалась бы странной... А консильванцы когда-то говорили на том же языке, что и мы. Но, видишь ли, и язык меняется тоже. Тогда, давным-давно, это были слоги, которые каждый переставлял как хотел. Слова были похожи на загадки: «пушистый, ловкий, свободный, остроухий» - это кошка. А «пушистый, хитрый, рыжий» - лиса. Потом мы, те, кто жил на востоке, забыли о том, что слово состоит из частей, и стали говорить его как единое целое, укорачивать, чтобы оно лучше звучало. Для нас, лесогорцев, слово – прежде всего звуки. И наши буквы – это запись звуков. А каждая консильванская буква – отдельное слово.
Он забылся и говорил, глядя куда-то мимо меня, но потом спохватился:
- Ты, наверное, не можешь так сразу это понять.
- Нет, - ответил я, - всё понятно. Но ты ведь знаешь паржецкие песни? И консильванские тоже? Я слышал твои мелодии, которые звучали как-то странно... Это они и есть?
- Да, они... – Ризэльд улыбнулся. – Мой отец говорил мне: «Разговаривай с каждым на его языке».
С тех пор он взялся обучать меня паржецким языкам – западному и восточному – и консильванскому. Я обнаружил, что он был не только музыкантом, но и переводчиком, и осознал, каким образом он получил такое признание среди слуг. Тем более что даже не все паржецы умели писать на своём языке, а Ризэльд умел. Правда, рабы его помощью не пользовались – они разговаривали лишь между собой, а приказы им отдавали по-консильвански. Лишь немногие из них, те, что выходили наверх, знали лесогорский. А большинство их жило в подземельях, никогда не видя дневного света; они охраняли замок. Многим, особенно лесогорцам и паржецам, эти молчаливые консильванские воины внушали ужас, но я испытывал к ним только жалость. Они жили в крохотных каменных каморках, и у каждого не было ничего, кроме тёмного одеяния да железного ошейника, а помочь им я ничем не мог.
- Когда я стану королём, я освобожу рабов, - сказал я как-то раз.
- И погибнешь, потому что замок останется без охраны, - покачал головой Ризэльд. – А тот, кто встанет на твоё место, вернёт старый порядок.
- Что же тогда делать?
Но Ризэльд только вздохнул.
Кроме него и Авэн, со мной не разговаривал почти никто из хозяев замка. Слуги, хоть и любили меня, могли со мной заговорить только на кухне, где этого не увидели бы придворные. Но туда меня уже не так тянуло: я догадывался, что Дарьяна поддерживает связь с Зэном. Ни в чём особенном я его не подозревал, но мне не хотелось, чтобы моему отцу доложили, что я так часто бываю на кухне и разговариваю с поварами, пекарями и судомойками. За это вполне могло опять достаться Ризэльду, ведь он впервые привёл меня сюда. «У каждого есть чему поучиться», - говорил он. Да и отец утверждал, что король – это не тот, кто только сидит на троне и ничего не делает. Я решил, что буду учиться всему, чему могу, и взялся разговаривать со стражниками по-паржецки. Другого языка они не знали.
От них я услышал много неожиданного и удивительного.
Герцог Восточной Паржи, Андуанский, был союзником моего отца. Я сам его видел. Это был мужчина средних лет – не старый и не молодой – с чёрными волосами и усами. Он был куда ниже моего отца, но из-за худобы казался довольно высоким. Как и мой отец, он отличался любовью к чёрному цвету. Он говорил как-то странновато – как мне потом объяснил Ризэльд, из-за того, что всю жизнь разговаривал по-паржецки. Это герцог Андуанский дал мне имя, непривычное для лесогорцев – Мацек. Для Паржи оно было вполне обыкновенным, одного стражника тоже звали Мацеком.
Печальные истории рассказывали паржецкие воины о том, как попали в Белогорию. Правда, не все они разговаривали со мной. Мой тёзка подозрительно на меня косился и боялся, что я перескажу их речи Королю. Но другой, по имени Яттан, много рассказал мне.
В Парже шла война между Андуанским и другим герцогом, Ричардским, за то, кто из них станет правителем всей страны. Андуанский владел Восточной Паржей, а Ричардский – Западной, и к нему же присоединились разные племена, живущие как раз между этими землями. На них-то в первую очередь и напал Андуанский, решивший стать королём всей страны, и преследовал их повсюду, где были его воины. Боясь шпионов, он старался извести на своих землях всех, кто был родом с запада или с гор, разделяющих Паржу надвое. Ричардский вступился за своих. Так началась война.
На стороне Ричардского было намного больше людей, и воевать шли лишь те, кто хотел. Андуанский не мог позволить себе такого и отправил на войну всех мужчин Восточной Паржи. Естественно, многие из них этого не хотели и пытались бежать из войска. Те, кому это не удавалось, попадали в подземелья герцога, и туда же отправлялись после допросов пленные – те, кто выжил, само собой. Всех убивать Андуанский не мог: на это воинов тоже не хватало. Тогда он придумал выход. Как-никак он был колдуном - и с помощью своих чар отправлял неугодных паржецев сюда, в Белогорию, в качестве войска для своего союзника – Графа.


P.S. Про второй прогруз даже ЖЖ написал мне "многабукав", поэтому продолжение следует!:-)
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 4 comments